Настоящие народные сказки, как всякий фольклор, - в легких отношениях со смертью. Мифологическая простота достигается тут за счет представления о непрерывности процесса бытия: сегодня живой, завтра мертвый - какая разница. Скандинавский фольклор - рекордный по свирепой обыденности смерти: "Они теперь в моде, эти широкие наконечники копий, - сказал Атли и упал ничком". Впрочем, страшной жестокостью полны и русские сказки - особенно "заветные", собранные Афанасьевым или Ончуковым. Там разгул цинизма (прохожий солдатик, хотя у него даже не спрашивают паспорта, насилует поочередно поповну, попадью и попа), там запросто валятся трупы: и за дело, и чаще за так. Живые и мертвые сосуществуют на равных, и потому фольклорный герой убивает не задумываясь, как прошедший Чечню омоновец: он привык к пограничному состоянию. Отзвуки такой жуткой легкости есть и у Андерсена - там, где он старательно стилизует фольклор: "Большой Клаус побежал домой, взял топор и убил свою старую бабушку, потом положил ее в тележку, приехал с ней в город к аптекарю и предложил ему купить мертвого человека" ("Маленький Клаус и Большой Клаус"). Однако с годами Андерсен словно перестал стесняться того, что было ясно с самого начала, но что он считал нужным не выставлять: его сказки - чистая, рафинированная литература.