Метафора - несомненно. Но есть и неприятие эстетики. Оскорбление зрения, обоняния, слуха. Есть простая нелюбовь к неряшливому выбросу эмоций, базару чувств. Снова Лев Лосев: "Не люблю этих пьяных ночей, / покаянную искренность пьяниц, / достоевский надрыв стукачей...") Обрушиваясь на целый народ и страну, Бродский дает беглое афористичное пояснение: "Расизм? Но он всего лишь форма мизантропии". Мотив принципиальной - расовой - чуждости в связи со Стамбулом оказался устойчивым. В стихотворении "Ritratto di donna", написанном восемь лет спустя, тезисы эссе словно прессуются в краткие стихотворные строчки: ...Зима. Стамбул. Ухмылки консула. Настырный гул базара в полдень. Минареты класса земля-земля или земля-чалма (иначе - облако). Хурма, сурьма. Другая раса. Можно даже предположить, кто этот консул, во всяком случае, кто это мог бы быть - Константин Леонтьев, умерший в тот год, когда Россия получила свободный проход через Босфор (Достоевский не дожил до своей заветной мечты десяти лет). О Леонтьеве вспоминает Бродский в "Путешествии" - о его "крике, раздавшемся именно в Стамбуле, где он служил при русском посольстве: "Россия должна править бесстыдно!" Что мы слышим в этом паскудном пророческом возгласе? Дух века? Дух нации? Или дух места?" Если и был таков дух места, то он сильно переменился: когда видишь в Стамбуле - Стамбул. С утренних паромов, которые приходят к Галатскому мосту из разных районов города, выгружаются толпы, распределяясь по автобусам и долмушам.