Еще хуже - когда откровенно неряшливы. В "Плавании в Византию" Йейтса, которое обыгрывает Бродский в английском варианте своего эссе "Путешествие в Стамбул" - "Бегство из Византии", - фигурирует рыба. Откуда взялись в переводах "тунцы" и того пуще - "осетр" (это в Черном-то море!)? У Йейтса яснее ясного: "mackerel" - макрель, или, по-нашему, скумбрия, справились бы напротив, в Одессе. Спросишь - скажут, мелочи, главное - дух, но ведь оригинал почему-то точен. Это еще к тому, что почти все байроновские фрагменты - из дневников, писем и даже стихов - приходится переводить заново.) Байрону - как Йейтсу, как Шекспиру, как очень многим - у нас не повезло: он куда резче, корявее, современнее, чем в переводах. Изумляешься, сопоставив с подлинником, - во что превратились простые байроновские образы под пером байронических его перелагателей. Один из персонажей Джейн Остен говорит о расхожем романтизме: "Я назову холм крутым, а не гордым, склон - неровным и бугристым, а не почти неприступным, скажу, что дальний конец долины теряется из вида, хотя ему надлежит лишь тонуть в неясной голубой дымке". Довольно точное описание метаморфозы Байрона в русском переводе, В переводе не только буквальном, но и в идейном.