Тот же остеновский герой: "Добротный фермерский дом радует мой взгляд более сторожевой башни, и компания довольных, веселых поселян мне несравненно больше по сердцу, чем банда самых великолепных итальянских разбойников". Перед нами - прозаический пересказ стихотворения Лермонтова "Родина": "полное гумно", "изба, покрытая соломой", "пляска... под говор пьяных мужичков". Но таков самый поздний Лермонтов - каким он толком не успел стать. Лермонтов же как властитель дум - это поэтика "гордых холмов" и "неприступных склонов": нет, не Байрон, а другой - байрон. Слишком известно, как много у нас было байронов, - того не избежал даже Пушкин. Значение Байрона в России - больше, чем где-либо, что объяснимо: Европе идея личности была уже знакома, в России она тогда и началась. Отважный исполин, Колумб новейших дней, / Как он предугадал мир юный, первобытный, / Так ты, снедаемый тоскою ненасытной / И презря рубежи боязненной толпы, / В полете смелом сшиб Иракловы столпы..." (Вяземский). Бертран Рассел в своей "Истории западной философии" выделил Байрона в специальный раздел, поставив его, таким образом, в один ряд с Кантом, Гегелем, Шопенгауэром, хотя ясно, что никакой философской системы у Байрона нет. Зато есть модель жизни. Мировоззрение, точнее - мироощущение. Не "мир и я", а "я и мир". То, что внутри, не уступает по богатству и сложности тому, что снаружи, и главное - важнее и значимее.